Марк Твен

Приключения Тома Сойера — Глава XXI

Экзамены приближались. Школьный учитель, всегда строгий, становился все строже и требовательнее, желая, чтобы школа отличилась в день экзамена. Розга и линейка действовали почти не переставая, – по крайней мере, среди младших учеников. Только взрослые ученики да молодые девицы от восемнадцати до двадцати лет не подвергались порке. А порка мистера Доббинса была чувствительна, так как хотя под его париком скрывалась гладкая блестящая лысина во всю голову, но он был человек средних лет и мускулы его еще не начинали слабеть. По мере того как великий день приближался, его тиранические наклонности проявлялись все больше. Он как будто находил какое-то мстительное наслаждение в наказаниях за малейшие ослушания. Вследствие этого самые маленькие мальчики проводили дни свои в страхе и страданиях, а ночи в измышлении мстительных планов. Они не упускали малейшего случая устроить учителю какую-нибудь каверзу. Но перевес все время оставался на его стороне. Возмездие, следовавшее за каждой мстительной проделкой, было так основательно и внушительно, что мальчики удалялись с поля битвы побежденными. Наконец они сговорились и придумали план, суливший блистательный успех. Они посвятили в него сына живописца, рисовавшего вывески, рассказали ему, в чем дело, и просили его помощи. Он имел свои основания радоваться ему, так как учитель столовался в его семье и доставил мальчику немало поводов к ненависти. Жена учителя собиралась через несколько дней уехать в гости к знакомым, стало быть, не могла помешать исполнению плана. Учитель имел обыкновение подготавливаться к каждому торжественному собранию, накачиваясь до положения риз. И сын живописца уверял, что «обделает дельце», когда господин педагог в экзаменационный вечер доведет себя до надлежащей точки и захрапит в кресле. Затем он разбудит его, когда уже давно пора будет идти, и удерет в школу.

С течением времени многообещающий день наступил. В восемь часов вечера школа была ярко освещена и украшена венками и гирляндами из веток и цветов. Учитель восседал на высокой эстраде, в своем огромном черном кресле, за которым стояла классная доска. С виду он был под изрядной мухой. По три ряда скамей с каждой стороны и шесть рядов напротив него были заняты почетными лицами местечка и родителями учеников. Налево, за рядами посетителей, была устроена временная эстрада, на которой сидели школьники, участвующие в торжестве: ряды маленьких мальчиков, умытых и прифранченных до нестерпимо мучительного состояния; ряды неуклюжих подростков, белоснежные ряды девочек и барышень, в батистовых и кисейных платьицах, видимо гордившихся своими обнаженными руками, бабушкиными драгоценностями, пунцовыми и голубыми бантиками, и цветами в волосах. Вся остальная часть помещения была наполнена школьниками, не участвовавшими в представлении.

Церемония началась. Крошечный мальчуган выступил вперед и застенчиво пробормотал: «Могли ли вы ждать, что дитя моих лет так выступит смело в блистательный свет», и т. д., сопровождая эти стихи такими старательными и судорожными жестами, какие могла бы проделывать разве машина, разумеется, слегка развинтившаяся. Но он благополучно, хотя и не без жестоких страданий, добрался до конца, вызвал единодушные аплодисменты, отвесил механический поклон и удалился. Маленькая, застыдившаяся девочка пролепетала: «У Мэри был ягненочек» и т. д., сделала внушающий сострадание реверанс, получила свою долю аплодисментов и вернулась на место, сконфуженная и счастливая.

Том Сойер самоуверенно выступил вперед и возгласил: «О, дайте мне свободу или смерть», с великолепным бешенством и неистовыми жестами, но в середине запнулся. Неодолимый ужас забывшего роль актера обуял его, колени его затряслись, он чуть не упал. Правда, сочувствие публики было к нему очевидно – но и безмолвие публики также, а это было еще хуже сочувствия. Учитель нахмурился, это доконало его. Том поборолся еще немного и удалился, разбитый наголову. Была слабая попытка к рукоплесканиям, но тотчас замерла.

Затем последовали: «Мальчик стоял на пылающей палубе»; также «Ассирияне шли» и другие перлы декламации. Их сменили упражнения в чтении и правописании. Скудный учениками латинский класс с честью выдержал испытание. Теперь последовал гвоздь вечера – оригинальные произведения молодых девиц. Каждая по очереди выходила на край эстрады, откашливалась, открывала рукопись (перевязанную хорошенькой ленточкой) и принималась читать, с заботливым вниманием к «выразительности» и знакам препинания. Темы были те самые, какие обрабатывались при подобных же случаях их матерями, а раньше того их бабушками и, без сомнения, всеми их предками женского пола вплоть до Крестовых походов. Тут были: «Дружба», «Воспоминания о минувшем», «Религия в истории человечества», «Страна грез», «Преимущества культуры», «Формы политического строя», «Меланхолия», «Детская любовь», «Томление сердца» и так далее.

Главной чертой этих произведений была старательно взлелеянная меланхолия. Далее расточительное обилие «изящных оборотов», стремление притягивать за уши излюбленные словечки и фразы, затаскивая их донельзя, а в конце каждого из них обязательно помахивало своим закрученным хвостом неизбежное и тошнотворное нравоучение. О чем бы ни шла речь, содержание, с мучительным напряжением мозга, подгонялось к такому заключению, которое могло бы быть назидательным для нравственной и благочестивой души. Явная фальшь этих назиданий оказывалась недостаточной для изгнания их из школы, как и теперь оказывается недостаточной. Да, пожалуй, и до скончания века останется недостаточной. Нет школы в нашей стране, где барышни не считали бы себя обязанными заканчивать свои сочинения нравоучением, и нравоучения самой легкомысленной и наименее религиозной барышни всегда оказываются самыми длинными и самыми беспощадно благочестивыми. Но довольно об этом. Правда глаза колет. Вернемся к экзамену. Первое прочтение сочинений носило заглавие «Так это – жизнь?» Быть может, читатель в состоянии будет претерпеть отрывок.

«При обычном течении жизни с каким упоительным волнением всматривается юный ум в озаренное ликованием будущее! Воображение не устает набрасывать розовые картины веселья. В сладостных мечтах поклонница света видит себя среди ликующей толпы. К ней приковано «зрение всех зрителей». Ее стройный стан в белоснежном платье кружится в вихре веселого танца, ее глаза ярче, ее походка воздушнее, чем у кого-либо в веселом собрании. В таких восхитительных мечтах время быстро мчится, и вскоре настает желанный час ее вступления в Элизиум света, который рисовался ей в таких лучезарных грезах. В каком волшебном свете предстает он перед ее очарованным взором! Каждая новая сцена очаровательнее предыдущей. Но с течением времени она убеждается, что под этой прекрасной внешностью таится только суетность; лесть, которая когда-то очаровала ей душу, теперь режет ей слух. Бальная зала утратила свои чары, и вот, с пошатнувшимся здоровьем и с горечью в сердце, она отворачивается и уходит, убежденная, что земные наслаждения не могут удовлетворить томление души!»

И так далее, и так далее. Время от времени в течение чтения пробегал ропот одобрения, сопровождавшийся восклицаниями вполголоса: «Очень мило!», «Как красноречиво!», «Как верно!» и т. п., когда же чтение закончилось особенно удручающим нравоучением, последовал взрыв восторженных рукоплесканий.

Затем тоненькая, меланхолическая девица с интересной бледностью на лице, происходящей от пилюль и дурного пищеварения, прочла поэму. Двух строф будет достаточно.

ПРОЩАНИЕ МИССУРИЙСКОЙ ДЕВУШКИ С АЛАБАМОЙ

Алабама! С любовью прощаюсь с тобой!
Я надолго тебя покидаю!
Мое сердце болит, несказанной тоской
По тебе я крушусь и страдаю!
По твоим я бродила цветущим лесам,
Я читала у струй Талапузы.
Уносилась мечтой вслед Таласским волнам
И встречала зарю я у Кузы.
Но в печали моей без стыда сознаюсь,
Без смущения горько рыдаю;
Ведь не с чуждой землей я в тоске расстаюсь
И скорблю не по чуждому краю.
Впечатленья невинных младенческих лет
Мне навеки священными будут!
Да погибнут глаза мои, сердце и tete,
Коль тебя, Алабама, забудут!

Лишь очень немногие из присутствующих знали, что означает tete, но тем не менее поэма понравилась.

На эстраде появилась смуглая, черноглазая и черноволосая девица, вдохновенно помолчала, приняла трагическое выражение и начала с расстановкой:

ВИДЕНИЕ

«Мрачная и бурная царила ночь. На тверди небесной не мерцала ни единая звездочка, но глухие раскаты тяжеловесного грома непрестанно сотрясали воздух, а грозные молнии, с гневом извергаясь из облачных чертогов неба, как бы издевались над уздою, которую наложил на их ярость знаменитый Франклин! Даже буйные ветры единодушно устремились из своих таинственных жилищ и бушевали кругом, как бы с намерением усилить, со своей стороны, великое смятение природы. В это время, столь мрачное, столь унылое, человеческого сочувствия алкала душа, но вместо того Мой друг единственный, кем жизнь моя полна, Утеха в горести, ко мне пришла она.

Она двигалась подобно одному из тех светлых существ, которыми романтическое и юное воображение населяет солнечные луга Эдема, – царица красоты, не украшенная ничем, кроме собственной неизъяснимой прелести. Столь легка была ее походка, что не издавала ни малейшего шороха, и если бы не таинственный трепет, сообщаемый ее волшебным прикосновением, она, как часто бывает с непритязательной красотой, проскользнула бы неощутимой, незамеченной. Странная скорбь лежала на ее чертах, подобно ледяным слезам на одежде Декабря, когда она указала на стихии, бушевавшие извне, и двух существ, стоявших передо мною».

Этот кошмар занимал десяток страниц рукописи и заканчивался нравоучением до того безнадежным для непресвитериан, что удостоился первой награды. Произведение было признано прекраснейшим перлом вечера. Мэр, вручая автору награду, произнес прочувственную речь, в которой заявил, что это «лучший образчик красноречия, какой ему когда-либо приходилось слышать, и что сам Даниэль Уэбстер мог бы им гордиться». Заметим мимоходом, что число сочинений, в которых слово «прекрасный» торчало на каждой строчке и имелись ссылки на человеческий опыт, как на «страницу жизни», было не ниже средней нормы.

Наконец захмелевший учитель встал, отодвинул кресло, повернулся спиной к аудитории и принялся рисовать на классной доске карту Америки для предстоящих испытаний по географии. Но рука плохо повиновалась ему, и в публике послышалось сдержанное хихиканье. Он понял, в чем дело, и хотел поправиться. Стер линии и начал снова, вышло еще уродливее, и смех усилился. Он сосредоточил все свое внимание на чертеже, как будто решил игнорировать веселье. Он чувствовал, что все глаза устремлены на него. Ему казалось, что дело пошло на лад, однако смех продолжался и даже усиливался. Не мудрено. В потолке над головой учителя было отверстие с подъемной дверью. В это отверстие спускалась кошка на шнурке, подвязанном ей под мышки. Морда ее была обмотана тряпкой, так что она не могла мяукать. Медленно опускаясь, она изгибалась вверх, цепляясь когтями за шнурок, потом падала и хватала воздух. Смех раздавался все громче и громче. Кошка была уже в шести дюймах от головы учителя, поглощенного своим делом. Вниз, вниз, еще немножко, – и вот ее когти с судорожным отчаянием впились в парик, и в то же мгновение она взвилась вверх, унося в лапах свой трофей! Обнаженная лысина учителя засверкала ослепительным сиянием, так как сын живописца позолотил ее.

Пришлось прервать заседание. Мальчики были отомщены. Наступили вакации.

Примечание автора. Приведенные выше «сочинения» заимствованы мною без изменений из книги, озаглавленной «Проза и Поэзия, соч. западной леди», но они, безусловно, ничем не отличаются от ученических упражнений и в этом смысле удачнее всяких подражаний.