Марк Твен

Приключения Тома Сойера — Глава XXXV

Читатель может быть уверен, что удача Тома и Гека вызвала сенсацию в бедном маленьком местечке С.-Питерсбург. Такая громадная сумма, вся наличными, казалась чем-то невероятным. Об этом толковали, трезвонили, восторгались, пока рассудок многих обывателей не повредился от такого сильного возбуждения. Все «заколдованные» дома в С.-Питерсбурге и окрестных деревнях были разобраны по бревнышку, их основания разрыты в поисках кладов, и не мальчиками, – взрослыми. Где бы ни показались Том и Гек, за ними ухаживали, ими восхищались, на них глазели. Они что-то не могли припомнить, чтобы их замечания имели раньше какой-нибудь вес; теперь же их слова повторялись, как бесценные изречения; все, что они делали, оказывалось достопримечательным; очевидно, они утратили способность говорить или делать что-нибудь ординарное; мало того, их прошлое было разобрано, и в нем обнаружены несомненные признаки оригинальности. Местная газета напечатала биографические очерки мальчиков.

Вдова Дуглас поместила деньги Гека в шестипроцентные бумаги, а судья Татчер сделал то же самое с деньгами Тома по просьбе тетки Полли. У каждого мальчика оказывался доход поистине колоссальный – доллар в сутки по будням и полдоллара по воскресеньям. Такой доход получал только пастор, – то есть на такой доход он рассчитывал, а собрать его обыкновенно не мог. В те старые простые времена за доллар с четвертью в неделю соглашались поить, кормить и обучать мальчика, а впридачу, пожалуй, и одевать его.

Судья Татчер возымел очень высокое мнение о Томе. Он говорил, что обыкновенный мальчик не сумел бы вывести его дочь из подземелья. Когда Бекки рассказала отцу, под строгим секретом, как Том выдержал за нее розги в школе, судья был, видимо, тронут; когда же она просила его не сердиться на Тома за то, что он солгал с целью отвлечь порку с ее спины на свою собственную, судья с воодушевлением заявил, что это благородная, великодушная, возвышенная ложь, – ложь, которая может высоко держать свою голову и достойна быть увековеченной в истории наряду с «Правдой о топоре» Джорджа Вашингтона! Бекки казалось, что никогда еще ее отец не выглядел таким высоким и величественным, как в ту минуту, когда, шагая по комнате, он топнул ногой и произнес эти слова. Она немедленно побежала к Тому и все рассказала ему.

Судья Татчер надеялся, что Том будет великим юристом или великим полководцем. Он сказал, что похлопочет, чтобы Тома приняли в Национальную Военную Академию, по окончании которой он может поступить в лучшую юридическую школу в стране и таким образом подготовиться к обеим карьерам.

Богатство Гека Финна и покровительство вдовы Дуглас открыли ему доступ в общество, – нет, правильнее будет сказать, втащили, впихнули его в общество, – и страдания его положительно стали ему невтерпеж. Прислуга вдовы заботилась о его чистоте и опрятности, причесывала его и чистила, укладывала спать на простыни самой отталкивающей чистоты, без единого пятнышка, которое он мог бы прижать к сердцу, как нечто родное. Ему приходилось есть ножом и вилкой, употреблять салфетку, чашку, тарелку; зубрить уроки; ходить в церковь; говорить так прилично, что слова вязли у него в зубах; куда бы он ни повернулся, оковы и путы цивилизации связывали его по рукам и ногам…

Он мужественно выносил эти бедствия в течение трех недель, но в один прекрасный день исчез. Двое суток вдова, крайне встревоженная, разыскивала его всюду. Население было глубоко взволнованно; искали везде, пытались выловить его тело из реки. На третий день, рано утром, Том Сойер благоразумно отправился к старым бочкам за заброшенной бойней и в одной из них нашел беглеца. Гек спал. Он только что позавтракал кое-какими крадеными корочками и объедками и комфортабельно растянулся рядом со своей трубкой. Он был не умыт, не причесан и одет в те самые лохмотья, которые придавали ему такую живописность в дни, когда он был свободен и счастлив. Том растолкал его, рассказал ему, какой он тревоги наделал, и потребовал, чтобы он шел домой. Лицо Гека разом утратило печать спокойного довольства и приняло меланхолическое выражение. Он сказал:

– Не говори этого, Том. Я пытался, но ничего не выходит; ничего не выходит, Том. Это не по мне; я для того не гожусь. Вдова добра ко мне и ласкова, но ее порядки мне невмочь. Она заставляет меня вставать каждое утро в одно и то же время; она заставляет меня умываться, и они чешут меня волосок к волоску; не позволяют мне спать в дровяном сарае; я должен носить это проклятое платье, которое душит меня, Том; его и ветер не продувает; и чисто оно так, что я в нем не смею ни сесть, ни лечь, ни валяться; я должен ходить в церковь и потеть там до седьмого пота; я ненавижу эти тягучие проповеди! Я не могу ни мух ловить, ни табак жевать, и должен носить башмаки каждое воскресенье. Вдова ест по звонку; спать ложится по звонку; встает по звонку, и все так правильно, что человеку выдержать невозможно.

– Все так делают, Гек.

– Том, это ничего не значит. Я не все, и я не могу выдержать этого. Это ужасно – быть так связанным. И о еде хлопотать не нужно, – у меня к ней и вкус пропал. Захочется идти рыбу ловить – спрашивайся; купаться – спрашивайся. Говорить приходится так красно, что тошно становится; я каждый день забирался на чердак, чтоб поругаться хоть малость и освежить рот, а то бы просто смерть, Том! Вдова не позволяет мне курить, не позволяет мне орать, не позволяет мне зевать, ни потягиваться, ни почесываться при других.

Он продолжал в порыве особенного раздражения и негодования:

– И, верь не верь, она постоянно молится! Никогда не видывал такой женщины! И меня заставляет, Том, и меня заставляет. А тут еще школа открывается, и мне придется ходить в нее; нет, я этого не выдержу, Том. Слушай, Том, быть богатым, выходит, вовсе не так сладко, как я думал. Одна скука, одна тягота, и все время желаешь себе смерти. Вот эта одежда мне нравится, и эта бочка мне нравится, и я шагу не сделаю отсюда. Да, Том, не гонись я за этими деньгами, не попал бы я в такую беду. Возьми ты себе мою часть, а мне давай иногда десять центов – не часто, потому что мне только то и ценно, что нелегко достается, – да сходи к вдове и отпроси ты меня у нее.

– О, Гек, ты знаешь, что я не могу этого сделать. Это нехорошо; и кроме того, если ты потерпишь еще немного, то и самому тебе эта жизнь полюбится.

– Полюбится? Да этак, пожалуй, и горячая плита полюбится, если посидишь на ней долго. Нет, Том, я не хочу быть богатым и жить в их проклятых чистеньких домах. Я люблю лес, и реку, и бочки, и хочу оставаться с ними. Ну их совсем! Есть у нас и ружья, и пещера, и все, что требуется для разбоя, и на-ка вот, стряслась эта чепуха, и все насмарку пошло.

Том воспользовался благоприятным обстоятельством.

– Слушай, Гек, богатство не помешает нам сделаться разбойниками.

– Ну? Да ты это взаправду, Том?

– Так же взаправду, как сижу здесь. Но, Гек, мы не можем принять тебя в шайку, если ты не научишься приличным манерам.

Радость Гека значительно остыла.

– Не можете принять? А как же в пираты приняли?

– Это разница. Разбойник считается гораздо выше пирата, – вообще говоря. В большинстве стран разбойники чертовски знатные дворяне – герцоги и прочие подобные.

– Но, Том, ты всегда был таким добрым ко мне. Ты же не прогонишь меня, а, Том? Ты не сделаешь этого, правда, не сделаешь, Том?

– Гек, я бы не хотел так поступить и не поступлю. Но что люди скажут? Вот что они скажут: «Тьфу! Шайка Тома Сойера! Да там всякий сброд!» Это о тебе скажут, Гек. Приятно ли тебе будет, да и мне, – как ты думаешь?

Некоторое время Гек сидел молча, в борьбе с самим собой. Наконец он сказал:

– Хорошо, я вернусь к вдове на месяц, попробую, посмотрю, смогу ли я привыкнуть, если ты меня примешь в шайку, Том.

– Ладно, Гек, идет! Пойдем же, старина, я попрошу вдову не очень налегать на тебя!

– Попросишь, Том, попросишь? Вот спасибо. Пусть хоть в главном-то не налегает. Я буду курить и ругаться, только когда останусь один, а при людях постараюсь проделывать все, что нужно. Когда же мы соберем шайку и станем разбойниками?

– О, теперь же. Созовем ребят и устроим посвящение сегодня ночью.

– Устроим что?

– Посвящение.

– Это что же такое?

– Это значит, что мы поклянемся стоять друг за друга и не выдавать секретов шайки, хотя бы нас изрубили на куски; а всякого, кто обидит кого-нибудь из шайки, убивать со всем его семейством.

– Да это весело!.. Это, знаешь, превесело будет, Том!

– Ну, еще бы. И все эти клятвы должны быть даны в полночь, в самом пустынном, страшном месте, какое только можно найти, – всего бы лучше в заколдованном доме, да их теперь все разорили.

– Да, непременно в полночь, Том.

– Обязательно. А клятву приносят на гробу и подписывают кровью.

– Вот это на что-нибудь похоже. Да это в миллион раз почище пиратства! Я засяду у вдовы, пока не сгнию, Том; и если из меня выйдет настоящий, заправский разбойник и все станут говорить это, то, я думаю, она будет гордиться тем, что вытащила меня из грязи.

Заключение

Здесь кончается эта хроника. Как история мальчика, она должна остановиться на этом; продолжаясь дальше, она стала бы историей мужчины. Кто пишет повесть о взрослых людях, тот знает точно, на чем она должна остановиться – на браке; но когда пишешь о подростках, то приходится остановиться там, где покажется лучше.

Большинство действующих лиц этой книги еще живы и пользуются благосостоянием и счастьем. Со временем, пожалуй, мне придет в голову вернуться к истории тех, что помоложе, и показать, что за люди из них вышли, поэтому теперь самое благоразумное ничего не сообщать об их дальнейшей жизни.

Примечания

1. Растение семейства бобовых, цветок которого по виду напоминает киль корабля; стебель содержит красящие вещество.

2. Если бы у мистера Гарбисона был невольник по имени Булль, Том назвал бы его «Гарбисонов Булль», но о сыне или о собаке, носивших это имя, говорилось «Булль Гарбисон».